Амнинов Давид Сагинович

От первого лица

 

Фронтовая правда Давида Амнинова

 

Жители Калмыкии с первых дней Великой Отечественной войны героически сражались на всех фронтах, защищали Брестскую крепость и Москву, Ленинград и Севастополь, участвовали в Сталинградской и Курской битве, партизанском движении в Смоленске и Брянске, Белоруссии и на Украине, воевали в рядах движения антифашистского сопротивления в Европе. За мужество и отвагу около 30 тысяч воинов из Калмыкии награждены орденами и медалями, 23 из них удостоены звания Героя Советского Союза.

Профессия журналиста подарила мне счастливые мгновения встречи со многими ветеранами Великой Отечественной войны – Андрей Манганыкович Джимбиев, Тимофей Яковлевич Кутыгин, Георгий Иванович Кузьмин, Мута Харкибенович Манджиев, Кичиг Шуругчиевич Шуругчиев – это по их рассказам мы, сегодняшние, узнавали всю правду о войне, горькую, жестокую, героическую.

Восемь лет назад учащиеся 8 «в» класса Элистинской средней школы № 20 вместе со своим учителем истории и обществознания Светланой Тугусовой принесли мне старенькую школьную тетрадь с воспоминаниями участника Великой Отечественной войны Давида Амнинова. Восьмиклассники набрали рукописный текст на компьютере и попросили меня отредактировать его для последующего издания отдельной книгой, что, собственно, и сделали.

Книга воспоминаний ветерана-фронтовика вышла в 2010 году небольшим тиражом – всего три экземпляра. На большее у детей попросту денег не хватило, но не это главное. В реализации проекта для учащихся важнее всего была сопричастность к своей героической истории.

Принимая участие в презентации книги, я видела с какой гордостью дети вручали Давиду Сагиновичу это бесценное свидетельство о самой жестокой и кровопролитной войне, отягощенной несправедливостью периода сталинских репрессий.

Уверена, что воспоминания Давида Амнинова, будут интересны и познавательны широкому кругу читателей, потому что никто не расскажет о войне лучше и правдивее, чем сам солдат Победы.

Радовались, что едем на фронт – хотели защищать Родину

Мне не пришлось долго ждать призыва в армию. С двумя ребятами из нашего села (Башанта – прим. З. У.) Наркой Кодиновым и Давидом Хохлашовым выехали 17 мая 1942 года на пароконной линейке в с. Зимовники. В армию нас провожали девчата Хохлашова Нина и Чурюмова Бембя. Едва добрались до Зимовников, тут же попали под бомбежку немецкой авиации. Поскольку бомбили центр и железнодорожный вокзал, работники районного военкомата сказали нам, что сегодня отправки на фронт не будет. Собрать призывников они смогли только на следующее утро. Нас повели строем на вокзал, посадили в поезд и отправили в г. Сальск. Ночью мы прибыли на место, но столкнулись с той же ситуацией: началась бомбежка, все новобранцы разбежались кто куда, и только к утру следующего дня мы добрались до вокзала, оттуда нам велели идти пешком в сторону Тихорецка к первому полустанку, а там, мол, попутным транспортом поедите дальше.

И вот наша группа идет по железной дороге, прошли полустанок «Верблюд» и поняли, что идем в другую сторону, ведь эта линия ведет в г. Ростова-на-Дону. Пришлось идти обратно. Шли до тех пор, пока не нашли линию на Тихорецк. Что мы только не пережили пока добрались до станции Прохладное: голод, недосыпание, страх от бомбежек, усталость от пешего перехода!

По прибытии на станцию нас сразу привели в военный палаточный городок, являвшийся на тот момент пунктом сбора призывников. Здесь мы прошли краткий теоретический курс молодого бойца, изучали внешний вид всех частей боевой винтовки, но только на бумаге, посредством деревянного муляжа, имитировавшего боевое оружие.

В лагере офицеры нас предупредили, чтобы свою гражданскую одежду мы сдали старшине или продали местным жителям. Мне удалось продать яловые сапоги и часть одежды. Они у меня были почти новыми, я их получил во время учебы в ФЗО. Нам выдали новое военное обмундирование, только у доставшихся мне английских ботинок подошва была обита железными гвоздями со шляпками, которые давили ногу, и сильно мешали при ходьбе, не давали возможности быстро двигаться. Во время пешего перехода во Владикавказ я сбил ноги, они покрылись волдырями. До Владикавказа мы шли через населенные пункты Беслан, Аргудан ночью, а днем отдыхали. Этот переход очень обессилил ребят – днем преследовала страшная жара, и это при том, что каждый нес за спиной тяжелый груз, кормили плохо. Из-за боли в ногах я сильно отставал от остальных и помню, как однажды во время перехода в одном из сел из дома вышла старушка с кастрюлей в руке и позвала меня. Она плача протянула мне сушеные фрукты, и я все содержимое кастрюли высыпал себе за пазуху, потом ел сухофрукты всю дорогу.

По прибытии в г. Оржоникидзе прошли врачебную комиссию, меня из-за того, что ноги были сбиты в кровь, отделили от земляков и повезли дальше, в Закавказье. Нарка и Давид попали в группу, которую переправили через Кавказские горы по Военно-грузинской дороге в г. Тбилиси. Так мы расстались.

Мне очень помогли деньги, вырученные от продажи одежды. В Орджоникидзе из-за сильной жары продавали не мороженое, а засахаренное молоко, и я покупал его и чувствовал себя хорошо.

В скором времени нас отправили поездом в Закавказье, сначала мы были в Махарадзе, неподалеку от Черного моря, потом вернулись в военный городок Зестафони, под опеку пожилого лейтенанта, армянина. В сборном пункте военного городка, кроме новобранцев, были фронтовики, которые после госпиталя ждали отправки на фронт в составе вновь сформированных маршевых рот. Со мной подружился татарин из Казани, примерно такого же возраста как мой отец. Он очень любил петь. Мы с ним пели по очереди – он по-татарски, а я на своем. Ему очень нравились калмыцкие песни, а мне полюбились татарские протяжные мелодии. Однажды ночью подняли по тревоге старослужащих и строем отправили на вокзал, так я расстался со своим татарским другом.

Ночами мы совершали длинные переходы, перед рассветом командир распускал строй, и мы шли на расположенное через дорогу виноградное поле, где ели виноград столько, сколько могли. Несколько раз ходили строем в тир, стреляли из боевой винтовки по мишеням. Кормили на сборных пунктах неважно, но там можно было хорошо отдохнуть, выспаться, иногда нас отпускали в увольнение, мы даже ходили на базар.

Немец доставал нас с Кавказских гор, самолеты по одному совершали налеты, но бросали сверху не бомбы, а куски рельсов или продырявленные железные бочки, которые при падении издавали жуткий свист. Однажды от удара рельсами погибло пять человек.

В конце сентября 1942 года нас отправили на посадку, шли строем под музыку, радовались, что едем на фронт, надоели нам бесконечные занятия в тылу, мы хотели защищать Родину, считали это своим священным долгом.

Нас выгрузили между Грозным и Назранью, мы шли на пополнение части, в которой осталось мало солдат, попали в 581 стрелковый полк 151 стрелковой дивизии. Она формировалась в Закавказье, в Армении, поэтому состояла в основном из армян. При отборе я попал во взвод химической защиты. Командиром у нас был лейтенант Восканов Евгений, армянин по национальности, начальником – старший лейтенант Казаков, родом из станицы Морозовской Ростовской области. В нашем взводе было два отделения, одним командовал старший сержант Василий Сур из Запорожья, другим – Иван Яровой из Воронежа. Служил со мной давний друг по учебе в ФЗО Чурюмов Владимир. Нас было всего двое калмыков среди армян, русских, грузин, лезгин и украинцев, но никогда мы не слышали оскорблений в свой адрес, все солдаты между собой дружили.

Итак, я на фронте, во втором эшелоне. Полк продолжает пополняться за счет прибывающих из Закавказья маршевых рот. Нам выдали теплое белье, новые ботинки, шинель, все обмундирование новое. Однажды при отходе с фронта в одном населенном пункте солдаты постарше обменяли свое теплое белье на приготовленную местными жителями курятину с лапшой. После сытного обеда многие почувствовали себя очень плохо. Такая трапеза для нас – явный перебор.

Как-то отдыхали после отступления под Грозным в казачьей станице Первомайской. Неподалеку было озеро с горячей водой, наполняемое подземными источниками, в нем мы хорошо искупались, постирали одежду. После отдыха полк отправили на передовую, на место прибыли ночью, окопались на песчаном бугре у села Сунжа, в которой находились немцы. Утром нас обстреляли из шестиствольного миномета. Вся ночная работа пошла насмарку. Песчаная насыпь быстро осыпалась, среди наших солдат были раненые и убитые. Убитых мы убирали ночью, а раненые сами сползали за песчаный бугор.

Кормили на фронте хорошо: перловая каша, хлеб, мясо. Весь эвакуированный скот разбрелся по степи, гнать дальше на Восток не представлялось возможным, подошли к Каспию, переправлять не на чем.

В конце декабря мы пошли в наступление. Немец отступал, оставляя после себя утепленные окопы. Фрицы использовали для этого подручные материалы, которые таскали из села: доски, солому и даже постельные принадлежности. В Сунже гражданского населения не оставалось, все перебрались в тыл. Следом освободили село Воронцовку, где люди добывали воду из колодца на глубине 60 метров. Дальше наступали степью, местами виднелись чабанские стоянки, погода была не такой уж холодной, шел мелкий снег.

Под Новый год освободили районный центр Труновку, нам выдали по стакану крепкого вина в честь наступления 1943 года. Началась сильная пурга. Людей определили на ночевку. Мы спали в сарае с овцами, было сухо и тепло. А утром мы снова погнали немца. Заняли какое-то маленькое село, на окраине которого обнаружили немецкую свиноферму, откуда они обеспечивали своих солдат мясом. Мы заняли село и стояли с немцами друг против друга. Однажды к нам на подмогу прислали два танка. Немцы, наблюдавшие за нами с крыши церкви, отступили. Мы за ними пошли в наступление, заняли село Ла-Балка, следом станцию Новопокровка Краснодарского края. На железнодорожной станции захватили два эшелона, немцы не успели угнать. На одном был транспорт, телеги разного вида, на другом продукты: топленое масло в бочонках и мука в мешках. Вот где было вдоволь еды, пекли, варили, жарили. На одном из полустанков станции Новопокровка немцы оставили заморенных лошадей, каждый выбрал себе хороших скакунов взамен своим.

Был еще такой случай: в одной из деревень остался пьяный немец. Когда мы зашли, он спокойно спал на печке. Не знаю, куда его потом отправили, возможно, сразу расстреляли.

После Новопокровки к нам пехотинцам прибавились танковые и кавалерийские части. По таящему снегу я шел в порванных ботинках. Командир взвода принес мне немецкую обувь, но я отказывался брать, потому что когда уходил в армию дед наказал не брать ничего у погибшего. Когда командир узнал от меня причину отказа, он принес мне новые ботинки. Как приятно было ходить в сухой обуви!

Во время марша услышал, как выкрикнули несколько раз фамилию земляка, и Доржа Хохлашов выдвинулся из передних рядов конников. Он очень обрадовался, когда увидел меня, поговорили с ним на ходу. Он слез с лошади, прошлись с ним, предались воспоминаниям, потом он вскочил в седло и поскакал догонять своих. Вот такие радостные встречи бывают посреди огня войны. Так и не дойдя до Кулешевки, воинские части ушли по разным направлениям.

Нашу пехотную часть направили в г. Азов. Командиром полка был подполковник С. М. Мартиросян. Как-то послали наш взвод из 20 человек в наступление. С момента начала броска с Ногайских песков до завершения боевой операции батальоны полка сильно поредели из-за беспрерывного наступления с боями на такое дальнее расстояние. При подходе к Азову немцы обстреляли нас из пулемета, непрерывный огонь шел из железнодорожной будки. Рядом со мною шел Кузминых, которого ранили. На мое желание помочь ему, он ответил, что справится сам. Мне удалось продвинуться вперед короткими перебежками, на ходу стреляя по направлению к будке. Когда наша команда подошла к месту, откуда шла пулеметная очередь, немцев там уже не было, они отступили.

Из подвала вышли хозяева, муж, жена и двое детей. Они пригласили нас зайти в будку. Все зашли, кроме часового, хозяйка накормила нас борщом. Покинув железнодорожную будку, мы двинулись дальше.

Когда наш взвод занял крайние дома Красногорки, наступила ночь, поэтому решили дальше не идти. И уже под утро вместе наступавшим батальоном мы спустились в излучину Дона и заняли в камышах несколько домиков. И снова при наступлении нас встретил сильный пулеметный огонь. Солдат, вышедших из камыша на открытое пространство, просто расстреливали. В этом бою было много убитых и раненных, сгорело несколько камышитовых домиков, которые вспыхивали как порох. До сих пор содрогаюсь при мысли о том, как заживо сгорели укрывшиеся в этих домах ребята.

В дальнейшем наступление на Синявку было приостановлено, потому что началась пурга. Мы сидели в камышах, капать окопы было бесполезно, выступала вода. В ночь с 12 на 13 февраля во время пурги рота разведчиков полка в маскировочных халатах незаметно вышла в тыл врага и уничтожила два пулеметных гнезда противника.  Утром пришли в село Приморку и предложили желающим идти расстреливать четырех пулеметчиков. И желающие, конечно, нашлись.

А вечером 16 февраля мы заняли села Вареновка и Санбек – дальше нас немцы не пустили. Началась сильная метель, мы отступили за бугор, и всю ночь копали окопы. В последующие дни жили в окопах, посменно ходили в село, в бане пропаривали всю одежду. Ведь почти два месяца беспрерывного наступления у нас не было даже возможности раздеться, все завшивели. После бани и обработки одежды спали хорошо, не смотря на то, что в окопах было холодно. Главное тело не чесалось.

Часто над Азовским морем летали немецкие бомбардировщики. Говорили, что они бомбят Ростов-на-Дону, узловую станцию Батайск. По утрам с восходом солнца хорошо был виден Таганрог. Часто нас накрывали артиллерийские снаряды, были раненые и убитые. Начал получать письма из дома.

В начале апреля нашу часть перебросили во второй эшелон. Расположились мы в местечке Ново-Надежда, на реке Миус. Это было небольшое немецкое село, расположенное напротив села Дмитриевка. Самих селян депортировали.

К лету нас перевели на передовую. Пересмена происходила ночью, из передовой шли раненые. Особенно мне запомнился один раненый, который кричал: «Добейте меня». Во время артналета от сильного давления воздуха у него выпали оба глаза, но кто его будет добивать, увезли в тыл.

Очень жестокие бои были на Миусе, немецкая оборона шла по правому берегу, который расположен высоко, а наша сторона была как на ладони, подход к нашим рубежам просматривался с противоположного берега на расстоянии 10-15 километров.

Когда мы стояли во втором эшелоне, в праздничные дни 1-2 мая солдат из нашей части самовольно уехал на автомашине, подвозившей снаряды, в Ростов-на-Дону. Через три недели состоялся открытый суд военного трибунала, нас солдат из каждой роты послали присутствовать на нем. Подвезли нашего сослуживца на полуторке под усиленной охраной. Оказалось, он ездил домой в Краснодарский край, по пути грабил мирных граждан. Когда зачитали все предъявляемые ему обвинения, офицер из пистолета выстрелил дезертиру в затылок. Стоявшие рядом солдаты изрешетили его из автомата. В военное время к нарушителям военной дисциплины относились очень строго.

В нашем взводе служил лезгин Фадли из Дагестана. Каждый вечер он пел песни на своем языке, на что никто не обращал внимания. Оказывается, это были песни о Сталине и его жестокости. Однажды утром он был арестован особым отделом, осужден и отправлен в штрафную роту.

Был еще случай, когда мы пришли в Приморск. Недалеко от Вареновки располагался штаб 151-й стрелковой дивизии. Во время установки связи не хватило сотни метров кабеля. Командир дивизии, полковник Саркисян, обвинил в недостаче начальника связи, который был в звании капитана, и без суда и следствия застрелил его. За самосуд полковника арестовали, осудили и отправили рядовым в штрафную роту.

И еще случай. Находясь в одиночном окопе солдат, бывший инженер шахты, через буханку хлеба прострелил себе левую руку. Однако остатки хлебных крошек и порохового газа на ранении выдали самострела. Его расстреляли как дезертира.

Лето 1943 года выдалось жарким, дождей почти не было, лежать в окопе жарко, дышать нечем. А тут еще артналеты не прекращаются, много было раненых и убитых. Кормили по два раза в сутки: утром и вечером, в целом неплохо, но все время в потемках. Норму вышедших за день из строя воинов отдавали нам. На передовой мы все время передвигались вверх по течению Миуса, стояли на рубежах Матвеева кургана, Куйбышева, тогда это были райцентры Ростовской области.

Из этого пекла я вышел на ногах, был только оглушен разорвавшимся рядом снарядом. Наш сильно поредевший полк снова перевели во второй эшелон для того, чтобы дать возможность отдохнуть и набрать новое пополнение. Среди солдат, прибывших из госпиталя в нашу полевую разведку, был калмык из Стояновки, родом из какого-то конезавода. Во втором эшелоне я внезапно встретился с Шараповым Санжукой. Поговорили и тут же расстались.

Почту уже доставляли регулярно. Получив письмо из дому, был удивлен тому, что пишут мне с 3-го овцесовхоза Зимовниковского района. С моими родными из Кирсана переехала семья Настиновых. Причина переезда в письме не называлась. Узнал также, что мой дядя Борис вернулся домой, был ранен, лежал в госпитале в восточном Казахстане, городе Усть-Каменогорске.

А как мы радовались, когда на рассвете увидели горящие на передовой укрепления немцев. Все было окутано дымом, наши самолеты беспрерывно бомбили, а мы радостно обнимались, бросали вверх головные уборы и танцевали. Ближе к обеду мы получили команду двигаться вперед, когда прошли немецкую передовую, то увидели работу нашей артиллерии, такое ощущение, словно нечистая сила прошлась. Немецкие солдаты выбегали из блиндажей в нижнем белье, их мертвые тела валялись повсюду, грудой железа стояли на дорогах подбитые немецкие танки. Таким был результат работы наших штурмовиков.

На р. Миусе, как писала в то время дивизионная газета, таганрогской группировкой были окружены и пленены 13 тысяч немцев.

Развивая наступление, мы пришли на речку Кальмиус, местечко Большой Токмак, где капитально на высоком берегу обосновалась немецкая оборона. Брать высоту, наступать и отступать было неимоверно сложно. При каждом продвижении вперед нужно было окапываться. А земля Донбасса в то засушливое лето стала твердой как камень. Мы без передышки начали копать окопы. А в это время почти ежедневно вылетал немецкий разведочный самолет «Фукс-Вольф», двухмоторный, бронированный. Временами он обстреливал нас из пулемета. Мы думали, что потери только у нас, а когда перешли в наступление, пошли через немецкие передовые, то увидели в шахтерских поселках Амвросиевка, Кутейниково, Иловайские, Мостино, сколько похоронено немцев. Всюду кресты, кресты, тысячи крестов. И это вполне заслужено. Немцы получили по заслугам за свои разбои и зверства.

В нашей части постоянно обновлялся состав, так было много раненых и убитых. Помню лишь имена некоторых из них: Пузыренко Т. говорил, что живет в Георгиевске Ставропольского края, были еще Кулаев Николай, Добровольский Сергей, П. Дроздов … Последний еще в Вареновке во время артналета был ранен осколком, с вывихом колена убыл от нас.

Когда в мае мы стояли во втором эшелоне, состоялся набор на офицерские краткосрочные курсы, мои друзья, с которыми я был с начала формирования нашего взвода, Яровой Иван и Чурюмов Владимир отбыли на эти курсы. Конечно, мне тоже хотелось поехать вместе с ними, но командир взвода Восканов сказал, что у нас пока неплохо, а там после курсов дадут взвод и сразу отправят на передовую. И я признал его доводы верными.

Я с начала службы всегда беспрекословно выполнял требования командира. И когда еще был на передовой в Ногайских песках, мне часто поручалось доставить с передовой пакеты в штаб командиру полка.

После Вареновки нашему взводу дали задание обеспечить охрану штаба полка. А дежурить ночью в штабе было действительно рискованным делом. С батальонами связь поддерживалась посредством телефонного кабеля, который после артналетов постоянно рвался. Связисты, ухватившись за кабель, устраняли порывы. Охрана штаба могла пустить связистов обратно в штаб лишь в том случае, если они называли пароль, в противном случае могла открыть огонь. К счастью, с нами такого не случалось.

Командира полка, начальника штаба, повара обеспечивали хорошим питанием, и нам обязательно перепадало.

Когда заняли передовую Большого Токмака, а это знаменитое сельхозпредприятие, где работала механизатором знаменитая Паша Ангелина, на нашей стороне Кальмиуса поспела кукуруза. Большие поля хорошо нас маскировали. А посредине ничейной территории были яблоневый сад и посадки турецкого табака. Повадились мы средь белого дня таскать яблоки, брали только упавшие плоды, потому что вставать на ноги, трясти деревья было опасно – рядом противник.

От военной еды мы начали поправляться, меня грузин Семен Эрчечнидзе называл не иначе как гого (по-грузински – девчонка).

По просьбе курящих сослуживцев ходили на « нейтралку» за табаком. Я привязывал к ноге плащ-палатку, набирал в нее табак и ползком обратно. Конечно, меня за это хвалили, но рисковал я сильно, ведь в любой момент немец мог застрелить на месте.

Так же я доставлял в штаб полка пакеты командира. Однажды, когда шел к штабу, над Большим Токмаком показались немецкие бомбардировщики. Вдруг меня озарила огненная вспышка. Сверху посыпались части человеческого тела, обломки самолета, обрывки всякого тряпья. Эти бомбардировщики летели на Донецк.

Другой раз один «мессершмидт» не давал людям и лошадям возможности пошевельнуться, все простреливал. Кого-то ему удалось ранить или убить.

Один смелый сержант с артдивизиона подготовил пушку (немецкие летчики летали обычно низко, едва не задевая кукурузу), и в один из таких прилетов прямой наводкой сделал выстрел – самолет с оторванным хвостом сел недалеко. Летчика солдаты до пленения не довели, застрелили возле самолета. С тех пор «мессершмидты» больше не летали.

До этого был еще один случай. Высоко в небе показался вражеский самолет, и откуда ни возьмись – наш истребитель, тупорылый Як, поднялся над «мессершмидтом» и, зайдя с солнечной стороны, коротким залпом сбил   немца. Тот рухнул недалеко от кукурузного поля, носом в землю, оставив только хвост над землей и горячий пар.

Больших боев на Кальмиусе не было: немец отступил, мы пошли следом до реки Молочная. Здесь у села Воробьевка прошли большие бои – было много погибших и раненых, наступление затянулось на несколько дней.

Когда еще стояли в Большом Токмаке случилось несчастье: взвод разведчиков полка чистил оружие, и наш сослуживец, калмык из Стояновки С. случайно спустил затвор автомата, а в стволе оказался боевой патрон. Этим выстрелом был ранен солдат из разведвзвода. Узнав об инциденте, командир полка средь белого дня послал командира взвода и С. за «языком».  С задания они так и не вернулись.

После Молочной мы оказались на берегу Днепра, отдыхали в одном из деревень. Здесь крестьяне жили крепко. Весной, когда вешние воды сходили, со всей деревни собирали поросят и на все лето отправляли с пастухом на нагул в заимки. Поросята находили корм сами, а к осени возвращались изрядно подросшими. После пастьбы их месяц-полтора докармливали хлебом. По рассказам одного старика-сельчанина, немец в этих краях практически не бывал.

Следом мы заняли Михайловку, очень большое село. Жили мы вместе с селянами, ходили добывать топливо, пилили акацию вдоль тракта по направлению из Крыма в Днепропетровск.

Бывали во фронтовой жизни и радостные моменты. Особенно на втором этапе войны. Три машины Зис-3 с «Катюшами» на борту подъедут, и из 16-ти ракетных снарядов выстрелят тринадцать, а три в нижнем ряду остаются. Какой тут шум поднимался, пыль столбом, машины тут же быстро удалялись. Ответный запоздалый удар немецкой артиллерии, разве что распугивал нас. Конечно, такое случалось редко, очевидно, в случае острой необходимости. Старик-хозяин дома, где расквартировался наш взвод, рассказывал, что в их селе, в тылу у немцев был легион калмыков. Селянам они ничего плохого не причиняли.

Однажды ночью нас погрузили на станции Пришиб в вагоны и повезли на фронт. Чем ближе передовая, тем чаще бомбили эшелоны, а когда стояли на станции Фастова, беспрерывно налетали эскадрилья за эскадрильей. Много тогда полегло солдат. Над станцией стояли дым и пыль.

В ночь наш эшелон двинулся дальше. В тот вечер, когда мы подъехали к станции Сахновище, я стоял на часах на открытой платформе, охранял загруженные спецодеждой для химиков и другими вещами две брички. Мы располагались рядом с пульманским вагоном части ДОП (Дивизионное общее питание). Когда стемнело, послышался гул самолетов, больше ничего не помню. Когда очнулся, ничего уже не было не слышно, только шум в голове, и я лежал на платформе. Ничего не болело, только голова гудела, люди мне что-то говорили, а я ничего не слышал из-за контузии. Рядом валялись остатки ДОП-вагона. Глядя на него, я вспомнил, что по обе стороны вагона стояли четыре лошади, а внутри были 12 солдат, 13-й на «дежурках» сидел, свесив ноги. Бомба угодила в середину, от солдат ничего не осталось, а того, дежурившего, взрывной волной выбросило за железную дорогу, он остался жив, получил лишь ушибы.

Как потом выяснилось, в Сахновище сидел в подполье немецкий шпион. Как только военный эшелон трогался в путь, он передавал сведения своим и в поле между двумя станциями беззащитный эшелон немцы обстреливали и бомбили. Так несколько эшелонов подверглись атакам с неба и понесли значительные потери.

Вагон пульман лопнул от бомбового газа, как будто его специально выбило наружу. Эшелон остановился, паровоз выпускал искры через трубу. Вражеский самолет сбросил три бомбы. Второй снаряд попал в то место, где стояли брички, от которых остались одни щепки, а третья зажигательная бомба попала в пульман, где разместились солдаты. Он начал гореть с дверей, в результате заживо сгорело больше 20-ти солдат, спаслись порядка сорока воинов, они успели выпрыгнуть в окна и проскочить в дверь через пламя с ушибами и ранениями.

Летчик – убийца хорошо видел мишень, паровоз шел с большим грузом, выбрасывал искры через трубу, освещая состав. Оказывается, летчик, после того как сбросил бомбы, развернувшись расстрелял из пулемета стоявших в вагонах лошадей. Вот такая цена одного вылета самолета.

Наконец мы добрались до станции Белая церковь. Выгрузились и разместились на квартирах. Это было в январе 1944 года. Шли беспрерывные дожди.

После той бомбежки я недели полторы ничего не слышал, было такое ощущение, но потом слух вернулся. Меня начали назначать на дежурство, на охрану полкового склада военного снаряжения. Как-то, промокнув за время дежурства, я пришел на отдых в дом, куда меня определили на постой. Хозяйка, пожилая женщина, положила меня спать на русскую печку. Вижу сон: как будто я дежурю там подле склада, вдруг налетают самолеты, бомбят. Меня ранило, кровь бежит ручьями. Я пробрался в какое-то просторное помещение без крыш, только остов здания остался, и тут я проснулся. После завтрака рассказал свой сон хозяйке, а она успокоила: вернешься к родным живым и здоровым.

Армия шла дальше на запад, однажды, когда мы были в местечке неподалеку от Погребище, командиру взвода пришла депеша. В ней содержалось требование, чтобы меня отправили в штаб полка во всем снаряжении. По прибытии мне дали сухой паек, оставили мою винтовку СВТ и вручили направление. Я должен был через Погребище прибыть в военный городок Житомира. Порожним товарняком переправился через станции Казатин и Бердичев в Житомир, как мне пояснили, там формируется национальная калмыцкая часть.

То, что я увидел в Житомире, даже представить невозможно: улицы небольшого города были заполнены немецкими легковыми автомашинами, брошенными хозяевами под натиском наших войск. Вокзал был разбомблен. В небольшом помещении располагалась касса. Прибыв в военный городок, я узнал, что никто часть не формирует, а калмыков солдат отправляли на тыловую работу.

Когда собралось человек 20 с передовых частей, под надзором младшего лейтенанта нас отправили в тыл на Урал. Наш путь лежал через Киев, Горький, Котельный, Киров, Глазов, Пермь и Кизил. Последний полустанок Половинка, оттуда километров 10-12 мы шли пешком на строительство Широковской ГЭС на реке Косьва. На 200 метров ниже от того места, где сооружалась плотина, есть остров (нанос от текущих вод). Это место в то время представляло собой черный лес, бесконечные крутые горные хребты, из-за которых не видно было населенных пунктов, обрабатываемых полей.

Я прибыл на место строительства Широковской ГЭС в феврале 1944 года. Зачислили в 1-ю роту под командованием Табунова Цеди Табуновича. Каждое утро он составлял наряд на работу. Первые дни я работал с другими на шурфах. Специальными долотами выбивали норы по размеру с мышиное гнездо, после чего взрывники набивали эти норы взрывчаткой. Таким образом взрывали глыбы камня. Потом загружали на двухколейки и вывозили на будущую плотину для перекрытия створа реки.

Нас поселили в бараки, только что отстроенные репрессированными немцами. Днем и ночью в бараках стоял пар, было тепло. Топили хорошо, но матрацы и подушки, набитые мерзлыми опилками, таяли, соприкасаясь с теплым телом, и от нас шел пар. Бок от матраца, на котором мы лежали, всегда был мокрым. Кормили нас отвратительно.

Баню топили каждую неделю, она была внизу, в логу. Первое время после бани мы выбегали на поверхность, а после из-за истощения организма с трудом поднимались вверх.

По дороге с Житомира мы подружились с Владимиром Зудбьиновым, еще с Емчиновым, человеком на много лет старше меня. Они оба попали в другие роты. В бараке со мной жили одностаничники: Усунцинов Аюш (сын Петраша Усунцинова) и один старик, осужденный в 1935-36 годах за убийство ради наживы, и получивший за это 10 лет. Он был десятником. На заливке котлована под ГЭС в его взводе все ребята были сильные, им было где-то под 30 лет. Они получали хорошее питание, потому что сам звеньевой Усунцинов был в хороших отношениях с руководителями ГЭСстроя и умел закрывать наряд.

Работа была не из легких. Временами трудились по колено в грязи, в воде. Со мной были еще земляки: Гаврилов Э.Б., Гаврилов Д., Петров Б., Кодинов Н., Каклинов К., Усунцинов А., Чурюмов Н. Солдаты-фронтовики и рабочие Широкстроя со стажем имели энную сумму денег, и могли играть в карты. Самый большой выигрыш был у Аюша Усунцинова. Выигранные деньги он всегда хранил на висевшей у него над головой полке, рядом красовался кинжал. Он предупредил всех, что убьет того, кто тронет пачки с деньгами. Смелых не находилось. У Аюша многие брали деньги в долг, в том числе и я, но вряд ли кто возвращал. Я брал сто рублей, столько стоила чекушка растительного масла. А еще любители карточных игр, когда не было денег, продавали свой паек, 900 грамм хлеба. Тем самым они доводили себя до истощения, попадали в больницу и умирали. Но таких было среди нас немного.

Осень 1944 года выдалась очень дождливой. Обессилевшим людям было очень тяжело, но мы работали. Однако редко зарабатывали гарантированный завтрак, который состоял из двух пожаренных на растительном масле кусков теста каждый величиной с вареник.

Когда обосновались на новом месте, начали через знакомых получать письма, благо односельчане были у всех. Из переписки я узнал о новом местожительстве родителей – Сибири. Их выселили в г. Тюмень, где они жили на ул. Республиканская, д. 22. В выходные дни нам давали возможность отдохнуть. В один из таких дней я встретился со своим дядей Гавриловым Э. Б., который доводился моей матери двоюродным братом. Дядя работал уборщиком в роте по строительству железной дороги Половинка – Створ ГЭС. Человек он был с высшим образованием, преподавал до войны биологию в Иловайской средней школе! Он угостил меня, чем мог.

Мне все время хотелось кушать, но подкрепиться было нечем. Однажды, возвращаясь с обеда, почувствовал под ногами некий мягкий предмет, незаметно поднял и положил в карман. Когда позже развернул находку, оказалось это были завернутые в тряпку деньги. Пересчитал, 1500 рублей. Первое время я боялся, что кто-нибудь узнает о находке и заберет или украдет. Позже, когда кто-нибудь ехал в командировку в Половинку, заказывал им чекушку масла растительного, на месте покупал у немцев овсяную муку и готовил себе булмук. Это блюдо помогало мне поддерживать жизненные силы.

Ко мне часто наведывался земляк Петров Б. из больницы. Он просил меня написать письмо, и я с удовольствие выполнял его просьбу. В письме он просил родных прислать посылку с табаком, поскольку у нас он стоил дорого. Он сам не курил, но хотел выручить деньги и тем самым поддержать себя, на вырученные от табака деньги он мог покупать продукты. Курящим приходилось очень тяжело, последнее продавали, чтобы на вырученные деньги купить курево. Многие по этой причине очень сильно отощали, подолгу болели. Я деньги хранил под поясом, в подкладке проделал карманчик, куда и спрятал свои «сбережения». Так я их сохранил.

Обувь мы носили пошитую из покрышек автомашин толщиной в палец. Носить такие сапоги было неимоверно тяжело. Одежда у нас была армейского покроя. Одно хорошо, баню топили еженедельно, после бани нам меняли грязное белье на чистое. Политруком батальона у нас был Унков, командиром роты – старший лейтенант Рябов. Унков часто объявлял последние новости с фронта.

Однажды летом, при разводе, стараниями нашего ротного Табунова мне дали работу в ОИЗе (отдел изыскания). Видимо, он обратил внимание на то, что я сильно похудел от тяжелой работы на каменном карьере. Новая работа была совсем легкая. Нужно было через определенное время на реке Косьве измерять глубину воды по отметкам на сваях. Так как до войны я работал учетчиком, то эту работу исполнял хорошо. Начальству нравилось, поэтому я стал по утрам получать Г.З.

Руководил ОИЗом Генрих Генрихович Майзенгер. До депортации он преподавал физику и математику в Алма-Атинском университете. В нашей группе также работали техником 18-летний русский парень и двое рабочих   – Гаря и Манджи. Эти два мастера, изготавливавшие и ремонтировавшие лодки, были из под Астрахани, настоящие моряки. До Широкстроя они служили в городе Кандалакша в Карелии. Всем работы хватало.

Через реку был протянут трос с пометками каждые 5 метров, на которых измеряли скорость течения и глубину. На лодке работали 4 человека. Один удерживал лодку на течении, другой с помощью штанга производил измерение. Техник с помощью прибора «Зуммер», работавшего на батарейке, производил исчисление объема воды, протекающей в реке каждую секунду. Это производилось с целью определения мощности будущей станции. Все это делалось каждый день.

Осенью 1944 года нашего техника мобилизовали в Армию. До призыва он в течение недели научил меня технике вычисления объема воды и скорости течения реки. Скоро ударили морозы, и работать на льду стало легче и безопасней. Работу требовали в строго установленные сроки. У Генриха Генриховича была карманная логарифмическая линейка. Он научил меня ею пользоваться.

Зима 1944-1945 годов была очень холодной, при температуре минус 40 градусов работа останавливалась. Мне, как технику, приходилось раньше всех просыпаться, измерять количество осадков, силу ветра и температуру воздуха. Все это я должен был делать до 7 часов утра. Потом я фиксировал измерения в журнале и на специальном стенде, на миллиметровке, в главной конторе строительства. По моим данным давалась команда выхода на работу.

С началом весны, когда лед растаял, работать стало тяжелей и опасней. Ветер и волны сильно раскачивали лодку, но Гаря и Дорджи знали свое дело в совершенстве.

Климат для нас, степняков, был очень тяжелым. Постоянно шли дожди, низкое атмосферное давление плохо сказывалось на здоровье. К тому же постоянное недоедание всех без исключения приводило к истощению. Недоедал и я, несмотря на то, что исправно получал дополнительное питание как работающий на постоянном месте.

Весной 1945 года особо нас радовали сводки Совинформбюро. Однако была и горечь от перенесенных страданий людей, особенно калмыков.

Нас калмыков 8 мая собрали и отправили пассажирским поездом в Сибирь. По пути в Нижний Тагил на базаре у железнодорожного полустанка купил молоко и буханку хлеба. Это привело к печальным последствиям. Желудок, привыкший к лагерным нормам, не смог справиться с подобным изобилием.

В Тюмень поезд прибыл 10 мая. Там мы узнали, что вчерашний день был объявлен всенародным праздником, Днем Победы.

Там же, в специальном ящике городской почты я узнал адрес своей семьи. В тот же день нашел попутчиков и отправился к новому месту жительства: 2-й участок подсобного хозяйства Тюмторга, километрах в 12 от города на запад в сторону Свердловска, недалеко от железнодорожного полустанка Утяшево.

Семья была счастлива, что я вернулся с фронта живым, хотя и с ослабленным здоровьем от недостатка пищи и плохого климата Широклага, где я провел год и три месяца.

Зоя Убушиева